• Дед Никитос не всегда был дедом. Мало того, он не всегда был сельским жителем. Но всегда хотел им стать. И это легло в основу его нестандартности.

… Потом родители, соблюдая правила династии, запихнули его в медицинский институт, откуда он мечтал сбежать, куда глаза глядят. Но его глазам мешало всевидящее око бабушки за рулем. Она встречала его таким образом каждый раз после занятий. Но недолго. Любящее сердце пожилой женщины не выдержало перегрузок, особенно, когда она услышала нехорошие слова от девочек-однокурсниц. Она долго лежала в больнице и коллеги запретили ей вождение автомобиля. На этот запрет бабушка плюнула своей старческой слюной, но, когда она после выздоровления попыталась продолжить обязанности личного шофера – было уже поздно. «Я отказываюсь от дальнейших проектов по поддержанию морального облика нашего мальчика! Он безнадежно испорчен! Мое сердце такого не выдержит!» — заявила она, когда при очередной ревизии его портфеля обнаружила одинокий презерватив. Презерватив был подкинут в портфель доброжелателем, но бабушка этого не знала.

А если бы узнала, с какой страшной силой товарищи по группе стали портить аристократа – сердце не выдержало бы точно. Сначала они обучали его правильному студенческому сленгу. Это был для Никитоса самый трудный предмет. Он несколько раз пересдавал экзамен по мату, но потом перещеголял всех и даже научился ботать по фене так, что сиделые принимали его за своего. А потом ему преподавали уроки любви. Его даже дважды роняли со второго этажа общежития в снег. Но талантливый человек талантлив во всем – и к концу второго курса у Никитоса уже были полноценные усы и не оставалось на курсе ни одной девочки, которая была бы обделена его юношеским вниманием. А потом произошло два ужасных события, от которых бабушка не отошла до самой смерти (в очень почтенном возрасте): Никитос перевелся в Военную Медицинскую Академию в другом городе и женился на доярке в далеком селе.

После второго курса мединститута Никитос с друзьями решил познакомиться с загородными условиями жизни. Под старой липой ломился стол от овощей и фруктов, а смущенная хозяюшка – подруга детства однокурсницы Гали, опускала поросячьи глазки с коровьими ресницами и трогательно потела. Каким-то образом в это мероприятие затесался артист – студент института «искустов». Наверное, он тоже хотел загородных условий. чтобы лучше войти в будущий образ ковбоя. Его все время прорывало на тосты со стихами и монологами Чацкого. Один раз его немного послушали – и перешли на медицинский цинизм, наслаждаясь вегетативными реакциями целомудренной хозяйки. Артист порывался перекричать их профессиональный юмор, но его козлиный голосок потонул в ржании незакомплексованных студенческих медиков. Тогда Артист вышел из-за стола и… повесился. А так как Артист был артистом, то повесился он не по-настоящему, а артистически. В дворовом туалете, потому что больше было негде. Но Никитос это не понял и начал снимать Артиста с веревки. Артист стал вопить: «Не мешай мне покончить с этой бренной жизнью!» Никитос проникся и с наивностью начал ему помогать потуже затянуть петлю. Но старая крыша прогнившей уборной, к которой была привязана веревка для удушения, не выдержала такого натиска – и оба рухнули вниз, ломая половые доски. После этого Артист больше никогда не водился с медиками, а у Никитоса от стресса возникла одержимость фекалиями.

Продолжение следует (читаем здесь)

Часть первая — здесь

  • заглавное изображение Константин Юон «Комсомолки» 1926